Ну да, не получается. Я и забыла. У покойников же всегда так. Платочком еще повязывают.

Жалко, вам не видно, как я у вас убралась. Все просто блестит.

Вы уж извините, что я плачу, Александр Михайлович. Я сейчас перестану.

Волосы у вас так до конца и не поседели, я вижу. Но вам седина идет, даже такому, мертвому.

Слово какое противное. Мертвый. Говорить его не хочу даже.

Давайте я не буду сразу в милицию звонить. А то приедут, увезут вас, мы и не увидимся больше. Лучше я кому-нибудь из ваших друзей позвоню… или там родственников.

Записная книжка на столике, да? Как обычно, правильно? Я поищу сейчас.

У вас же брат был, верно? Вы как-то говорили. Имя еще какое-то простое. Коля, Ваня… нет, не помню.

Какой у вас все-таки, Александр Михайлович, почерк неразборчивый, жуть. Не поймешь ничего.

А, вот. Василий Мельников, точно, Вася, не Ваня. Я наберу сейчас, а потом уже – ментам.

Только плакать перестану – и позвоню.

Я, наверное, в Донецк теперь уеду. Сереженька вырос, сам на жизнь заработает. Чего мне в Москве делать?

Сейчас вот позвоню. Василий Мельников, Василий Михайлович, значит.

Аллё? Василий Михайлович? Это Оксана, уборщица вашего брата. Знаете, Василий Михайлович, он умер сегодня.

Да, вот так и скажу. Сейчас успокоюсь и позвоню. И потом милицию вызову. А на похороны не пойду, что мне там делать? Смеяться будут – уборщица на похороны пришла. И что я надену? У меня все платья красивые в Донецке остались.

Знаете, зря вы все-таки. Я вам честно скажу: если бы вы не умерли, я бы вам даже забесплатно убирала!

Больше мы ничего не услышим об Оксане из Донецка. На похороны она так и не пошла, да и вообще ее никто ни разу не видел. Только Василий Мельников слышал по телефону южный говор: Это Оксана, уборщица вашего брата. Знаете, Василий Михайлович, он умер сегодня – вот и все.